Анайрен: Цена бесценного

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Анайрен: Цена бесценного » Пролог » Нет, мальчик, у нас здесь настоящая война


Нет, мальчик, у нас здесь настоящая война

Сообщений 1 страница 10 из 10

1

Участники:
Якоб Аэлнесс, Лонгрен Аэлнесс.
Место:
Марред.
Время:
Середина месяца дерас, 1392г.
Описание:
Есть такая профессия - Родину защищать. А еще суровые времена требуют непростых решений. Вот только высокопарные слова быстро уносит ветер, если они не подкреплены знанием и верой в правильность своих суждений.
Не прошло и месяца после возвращения Якоба в Марред, как он становится свидетелем кровавой расправы с теми, кого раньше лишь сажали в клетки. Изменились пираты, изменилась война с ними. И настало время маркизу Марредскому заглянуть в глаза того, чудовища, с которым уже давно свел знакомство его старший брат.

2

Весна на Марреде цвела свинцом и солью. Если Ломхар уже складывал в закрома урожаи озимых, а Дифрифол уже давно принимал суда, вернувшиеся из торговых рейдов, Марред смотрел за горизонт со стойкостью и спокойствием умудренного веками старца, знающего, что время не ждет никого, но и спешить оно не станет. По горло укутанный одеялом из облаков, он много чаще, нежели зимой, позволял солнцу взглянуть на свое обветренное лицо, изрезанное шрамами бухт и гаваней, бурлящих словно море в минуту шторма. Очнувшиеся от непродолжительной зимней спячки - периода сонной тишины, когда непростая жизнь морских волков позволяет им перевести дух и подготовиться к новым испытаниям - моряки готовили свои суда к дальним рейдам под громкие выкрики капитанов, торговцев и чаек. Птицы, раздувшиеся от важности из-за того, что этот месяц был назван в их честь, крутились над берегом белохвостыми стаями, сотней крыльев разгоняя скопившиеся над островом облака. 
Для того, кто впервые попал на острова, их суровая красота была непонятна и чужда - насколько чуждо море любому, всю жизнь проведшему на суше. Но все равно она очаровывает, исподволь находя дорогу к сердцу путника, будь он знатного или простого происхождения - так вода точит камень, прокладывая дорогу там, где помимо нее способен пройти лишь ветер. На Марреде они властвуют вместе: одна, охлаждает ум, другой освобождает его от бремени мыслей.
Для тех же, кто возвращается на родные берега после многих лет странствий, они играют сотней красок, видимых лишь привычному глазу. Бледная сталь небес, червленая солнцем, куполом укрывает камень, прорезанный прожилками берущей свое зелени, и топит края в холодной дымке горизонта, отделяющей небо от глубокой синевы океана.
Вдохнув полной грудью, Якоб впустил в себя все это, позволяя соли соскрести тяжелую пыль континента, въевшуюся за время странствий не только в одежду, но даже в саму душу. Верно говорят осевшие у каминов старики: сколь прелестны ни были бы дальние края, родной дом всегда будет прекрасней их всех. И хотя он провел на островах уже несколько дней, сердце графа все еще замирало при виде их строгой красоты. 

- Ваше Сиятельство! С возвращением. Не хотите рыбки? Свежая, только с моря привезли.
- Благодарю, Мелисса, не стоит, - при виде пожилой торговки на губах Якоба заиграла теплая, искренняя улыбка, - Я знаю, что вы и так отправили часть улова в замок, ни к чему вам тратиться еще больше, - оглядевшись, юноша нахмурился, - а где же ваш сын? Раньше он всегда помогал вам довезти товар до рынка.
- Ааа, вы ж не знаете, - в голосе старухи зазвучала гордость, - Бобби теперь моряк - вот уже год тому как. Мне теперь помогает Агата, но сегодня она занята с малышами. Еще зимой у них родилась двойня, представляете? Бедная девчушка - по уши в делах.
- А отец, небось, тот молодой рыбак?
- Саймон, верно. В прошлом году они сыграли свадьбу, лишь только отец ее дал на то согласие.
- Немало я пропустил, - с улыбкой вздохнул граф.
- И то верно, - в глазах, обрамленных сеткой морщин, мелькнул лукавый огонек, - Но теперь вы вернулись.
- Вернулся, - мягко подтвердил Якоб, - быть может вам помочь? До рыночной площади еще не близко.
- Ох, умоляю вас, - Мелисса рассмеялась, - я польщена, Ваше Сиятельство, но еще не так стара, чтобы принимать чью-либо помощь. Пожалейте мою гордость, ступайте.
- Хорошо, - учтиво поклонившись торговке, Якоб направился дальше к центру города, - передавайте Агате мои поздравления.
- Всенепременно, Ваше Сиятельство. Доброго вам дня.

Город бурлил и кипел, и чем ближе к рыночной площади, тем живее становились голоса, метавшиеся от стены к стене. Живой гул и гвалт торгового дня на Марреде сложно было сравнить с тем хаосом, что творился в более крупных городах континента, но, совсем недавно покинувший его душную хватку, Якоб был только рад этому. Отвечая на искренние приветствия и перебрасываясь парой слов со знакомыми моряками и жителями, граф неспешно продвигался к центру. У его прогулки не было особой цели, помимо желания в полной мере ощутить факт своего возвращения. Однако у судьбы на нее явно были свои планы.

Еще до того, как он поравнялся с крайними прилавками, Якоб услышал гул возбужденных голосов. Это было свойственно площади в разгар торгового дня, если бы не странное беспокойство, ясно читавшееся в общем гвалте. Немного ускорив шаг, граф вскоре увидел собравшуюся в центре рынка толпу - в нее, словно реки в море, вливалось все больше собравшихся для торга людей. Вне всяких сомнений, происходило нечто необычное, потому что даже продавцы, стоящие у своих прилавков, с любопытством тянули шеи в ту сторону, стараясь заглянуть поверх плеч и голов. Уловив наконец в потоке речи отдельные слова, граф невольно насторожился, потому что среди них он отчетливо разобрал имя брата.
Тут с другой стороны площади раздался крик, перекрывший голоса и заставивший их ненадолго умолкнуть, и сердце у Якоба на мгновение остановилось, потому что в голосе кричавшего явственно звучал страх. Застыв, толпа всколыхнулась и придвинулась еще ближе, загомонив с удвоенным усердием. Наконец достигнув ее края, граф начал прокладывать себе путь вперед, молясь богам, чтобы его тревоги оказались напрасны.

Люди оборачивались, и раздражение на их лицах быстро сменялось почтением и тем, что Якоб очень старался не распознать, как страх. Они отступали в сторону, открывая перед графом путь к небольшой площадке, очищенной от прилавков: на ней в окружении своих людей стоял Лонгрен, и его лицо было мрачнее неба в сезон штормов. Граф уже почти достиг первых рядов, когда в поле его зрения появились гвардейцы, ведущие сквозь толпу троих - не требовалось особой сноровки, чтобы распознать в них моряков. Последним вели отчаянно упиравшегося юношу - почти мальчишку - в котором Якоб с ужасом узнал сына Мелиссы. Во взгляде Роберта был звериный ужас, но лица тех, кого вели перед ним, пугали едва ли не больше. На них царило отчаянное смирение висельника, смешанное с глубоко спрятанным презрением - сейчас, когда их жизнь стояла на самой грани, оно рвалось наружу, до краев заливая глаза толстой маслянистой пленкой.
- Лонгрен! - Якоб попытался докричаться до брата, но его голос утонул в гуле толпы. Сжав зубы, он удвоил усилия, пытаясь добраться до Лонгрена прежде, чем произойдет... Он не знал еще, что должно было произойти, но на сердце его с каждым мигом становилось все тревожнее.

Отредактировано Якоб Аэлнесс (2014-09-25 11:52:42)

3

Необычайно солнечный и теплый день. Он все еще пах стылой зимней сыростью, пропитавшей и стены, и брусчатку, и, кажется, саму каменную породу, на которой распласталась столица герцогства, но ветер был теплый, вода искрилась на солнце и чайки на гнездовьях едва не сводили с ума своим галдежом, а значит весна уже полностью вступила в свои права и готовится развернуться во всей своей непредсказуемой мощи. Дерас во все времена был месяцем беспокойным для морского люда, повязанным с капризной природой крепчайшим из бакштовов, а уж теперь, когда к выкрутасам природы добавились пираты, хоть и вовсе в море не ходи... Но марредцы с упорством, достойным сочувствия, спускали суда на воду, оставаясь верными фамильному девизу своих сюзеренов.
Лонгрен же лишь делал все, чтобы мореходы возвращались в родные порты.

- Беглецы в городе. Приведите их, - маркиз Марредский не отличался многословностью.
Хмурый и отстраненный от веселого оживления города, молодой капитан казался последним оплотом зимы в этих краях, лютой  и губительной для любого, кто рискнет пойти против студеного ветра. Четверо из сопровождения Лонгрена, герцогские гвардейцы, торопливо удалились. Остальные, судя по одежде, команда "Жаворонка" (шестерка тертых жизнью мужчин, каждый из которых был старше своего предводителя едва ли не вдвое), обступили Сокола полукругом. Ни веселого оживления, ни предвкушения веселой попойки, ни желания поскорее закончить с делами и рвануть домой, только напряжение и озлобленность, с которой жители Марреда уже начали свыкаться.
Эта война с пиратами отличалась от прежних. Пармис всякий раз бранился, слушая "вести с море", все больше мрачнел и старел буквально на глазах. Он отказывался верить, что потомки тех, кто некогда заселил Гланеанские острова и покорил местные воды способны на столь чудовищные зверства. До недавнего времени стычки с флибустьерами носили эпизодический характер и были больше похожи на своеобразную, кровавую чехарду, где каждый из участником прекрасно знал правила игры и не нарушал их. Пленных отпускали, виновных миловали, а каждый капитан держал под рукой два флага на всякий случай. Теперь же граница между пиратом и честным матросом пролегла уродливым шрамом через всю вотчину Аэлнессов. Обугленные кости кораблей на отмелях, переломленные мачты, едва выглядывающие в мелеющих к ночи бухтах, разоренные дома и трупы, трупы, трупы, отправляющие прямиком в прожорливую пасть Ланедхета.
Приведенные гвардейцами люди были моряками, сыновьями и внуками мореходов. Двоих Лонгрен помнил с детства. От этого торжествующая усмешка, тронувшая было тонкие губы будущего герцога, дрогнула и сложилась в гримасу отвращения. Маркиз гневлив и вспыльчив, это было известно на всех островах герцогства. И суров, как никогда не был его отец. Но нынешний герцог и никогда не видел того, что довелось пережить его наследнику. Лонгрен лишь на мгновение задержал взгляд на троице арестантов. Он и так знал, кому выносит приговор.
- Перед вами пираты, - он мог бы долго рассказывать об их "подвигах", но никакие слова не способны передать душную вонь гари, жар от еще догорающих домов, черный дым над побережьем и цвет крови, так и не впитавшейся в песок, смешавшийся с пеплом. Нет слов для того, чтобы рассказать об отчаянии, охватывающем Сокола всякий раз при виде мертвецов, которых его семья клялась защищать. Они были подданными Аэлнессов, и только Аэлнесс мог отомстить. - Они предали своего сюзерена. И я выношу им приговор: смерть.
Двое матросов принесли импровизированную плаху, собранную прямо на рыночной площади, а один из гвардейцев подал тяжелый, помнящий тепло ладоней не одного герцога Марредского, топор. Прежде чем взять его, Лонгрен еще раз скользнул взглядом по стоящим перед ним людям. Один из них был совсем мальчишкой, и в груди мужчины шевельнулось что-то отдаленно напоминающее жалость, для которой теперь не было места.
- Их тела не будут преданы ни огню, ни морю, как они не дали должного упокоения тем, кого убили.

4

Звук зычного голоса Лонгрена, привыкшего отдавать команды, эхом отдался в ушах графа. Смерть. Пораженный услышанным, Якоб на мгновение замер, неверяще глядя на суровое лицо брата. Смерть? Неужто такими средствами будущий герцог решил навсегда положить конец вечной войне? Смерть! Как будто ее и без того мало в этом мире!
- Пропустите, - что-то в голосе Якоба заставило последних людей, стоящих между ним и площадью, отшатнуться в сторону. Чувствуя на себя десятки недоуменных и любопытных взглядов, из которых так легко было выделить три, граф быстрым шагом преодолел оставшееся расстояние. Песок, ветром нанесенный на камень брусчатки с близкого побережья, скрипел под сапогами, и звук его был грозным и ехидным. Так скрипела веревка, на которой некогда вешали непокорных – Якоб еще помнил день первой казни, которую он увидел в своей жизни. Помнил жадные лица толпы и скорбный вопль матери, плачем чайки пронесшийся над площадью, когда приговор был приведен в исполнение.
Он мечтал никогда не видеть этого.
Он не хотел видеть это снова.
Песку не идет красный. Песок слишком жадно его сжирает, как будто это единственная еда, которая приходится ему по вкусу больше соленой воды.
Нет.

- Что ты творишь?
Якоб опередил гвардейца, намеревавшегося подать Лонгрену топор. Сжав локоть брата, граф заставил его взглянуть себе в глаза – обычно спокойные и светлые, сейчас они потемнели и смотрели с той же жестокой холодностью, которая царила в их точном отражении. На мгновение толпа увидела, как все же похожи братья: выдубленные ветром и жизнью сыновья Пармиса. Вот только каждого судьба кроила по-своему.
- Что ты творишь?
Тихие слова тяжело срывались с губ графа, пропитанные сдерживаемой яростью и недоумением. Где-то позади раздались редкие, неуверенные смешки – должно быть кто-то в толпе подумал, что младший хочет потребовать себе право приведения приговора в исполнение. Да так и не смог понять: смешно это или нет.
- Это наши люди, Лонгрен. Один из них – всего лишь ребенок, - Якоб не мог подобрать слов, потому что никогда не думал, что ему придется объяснять подобное. По его лицу скользнула гримаса отчаяния, боли и презрения, - И ты говоришь им: смерть? – голос Якоба сорвался, - С каких пор это стало лучшим решением?

5

Резко, до боли в шее, до хруста позвонков, марких повернул голову в сторону внезапной помехи. Холодные, светлые глаза двумя наконечниками стрел уперлись в лицо брата.
Якоб вернулся совсем недавно. Странствия изменили юношу, почти мальчика, каким запомнил его Лонгрен, слишком мало времени проводившего с семьей с тех пор, как впервые вышел в море. Теперь это был мужчина, молодой, пожалуй, слишком утонченный и лощенный по меркам человека, чья юность прошла на Стене, но достаточно зрелый, чтобы понимать, что лезть под руку человеку с топором и властью весьма необдуманно. Но, кажется, не один Сокол не заметил, как повзрослели приятели по детским играм. Лонгрен, не отводя взгляда от лица Якоба, молча покачал головой и легко оттолкнул брата прочь. Потом, он потом все объяснит. Сперва нужно закончить начатое, подданные ждут. Подданные должны понимать, что ничто не отведет от них возмездие за предательство. Иначе... Перед глазами вновь поднимался дым над провалами крыш.
- Уведите графа, после поговорим, - не хватало еще, чтобы Якоб встал на защиту пиратов. Марред, нынешний Марред, ему этого не простит, - в семье не должно быть раскола.
И еще до того, как гвардеец предупреждающе положил ладонь на плечо младшего сына Пармиса, Лонгрен все-таки взял в руки топор. Первая голова глухо упала на мощенную камнем площадь, оставляя кровавый след.
Это не месть, это правосудие. Главное, повторять себе это почаще...

Все было кончено. И лишь когда толпа, пресытившись кровавым зрелищем, расходилась по своим делам, когда матросы, глухо считая в такт, забрасывали в тачку безголовые тела, чтобы вывезти падаль к побережью на корм птицам и падальщикам, когда старый гвардеец деловито и споро собрал головы казненных в плетеную корзину, один в один похожу на ту, что держала в руках старая Меллиса, лишь тогда Лонгрен подошел к брату. Гнев, в мгновение охвативший маркиза в момент, когда граф схватил его за руку, поутих, сменившись тихим раздражением, легко читавшимся в голосе, сварливом и низком, в жестах, резким и рубленных, во взгляде холодном и пристальном. Все в Лонгрене как будто говорило, - только дай мне повод.
- Вот и все. Считаешь меня чудовищем? Правильно делаешь. И все они, - маркиз небрежно повел рукой, толком никуда не указывая, - считают меня чудовищем. Только поэтому мы все еще хозяева этой земли.
Серые глаза, темные волосы, волевой подбородок и низкие лоб, - семейное сходство бросалось в глаза каждому, кто видел братьев рядом. И в тоже время невозможно было не заметить, насколько они различные. Высокий, мощный Лонгрен, не привыкший сдерживать себя, и, в сравнении с ним, не такой уж и крупный Якоб, внимательный и сдержанный. Сейчас они стояли друг напротив друга, и каждому было что сказать в обвинение другому. Маркиз прекрасно это понимал, и не собирался оправдываться перед графом. Тем более перед братом, слишком давно покинувшем Марред, чтобы сейчас иметь право пенять наследнику.
- Мальчишки, женщины, старики, - клянусь Ланедхетом, я собственноручно сниму голову с любого, кто подаст руку пирату. Это война, настоящая, мать его, война. Не веришь мне? Я могу показать.

6

Как можно увидеть время? Оно незримо и неуловимо, оно пожирает нас, пока мы спим, и исчезает, стоит нам только проснуться. Каждый раз, открывая глаза, мы оказываемся чуть ниже по его течению: понемногу, шаг за шагом, оно увлекает нас прочь. Время - идеальный убийца. И хотя никому не под силам его остановить, увидеть его все-таки возможно.
Сейчас Якоб видел время в застывшем и ожесточившемся лице брата. В глазах, залитых сталью. В суровых складках, нарисовавших на некогда гладкой коже карту пройденного Лонгреном пути - в ней можно было найти и наметки будущего маршрута. Пожалуй, именно они испугали Якоба больше всего.
Сколько прошло лет? Хотя нет, это не важно. Не само время, а то, что успело за него случится.
Якоб помнил Лонгрена другим, он помнил его живым, очарованным морем странником, за которым хотелось идти следом - но которого почти никогда не удавалось догнать. Но теперь за спиной брата было не чистое небо и белый парус - все заволок дым и огонь. И Якоб не мог не задаться вопросом: а что Лонгрен видел позади него самого?
Стиснув зубы, граф отступил в сторону, остановив призванного братом гвардейца коротким движением руки. Он не хотел устраивать сцену, не хотел демонстрировать поданным разлад в семье Аэлнессов - хотел просто спросить. Пожалуй, это действительно был глупый поступок. Право на подобную наивность было утрачено ими еще в далеком, почти забытом детстве. Все, что теперь оставалось Якобу - это стоять в окружении гвардейцев и смотреть, как Лонгрен приводит в исполнение приговор.
И пока головы валились на помост, как дешевая, испорченная капуста, пока женщины отворачивались, а детям закрывали глаза, его лицо оставалось неподвижным. Только напрягшиеся скулы казались еще острее, чем обычно, да во взгляде отражался блеск взлетающего и вновь опускающегося топора.
Тот же взгляд - спокойный и холодный - был ответом на раздражение брата. И хотя перчатка, обтягивающая ладонь, скрипнула от того, с какой силой Якоб стиснул кулак, все эмоции остались зажаты в нем и не затронули лица.
Ты ведь этого от меня хотел? Ведь все хотят этого от меня - от нас. Мы должны быть чудовищами, каменными истуканами, людьми без чувств и эмоций, которые всегда примут правильное решение, и которых всегда можно будет обвинить, если решение окажется не верным. Что ты еще мне расскажешь, брат? Что они этого заслужили? Что не достойны прощения? Что эта дешевая сцена действительно была необходима? Смотри, твои парни сейчас засыпают опилками следы крови, а люди все равно не ставят туда прилавки. И туда тоже посмотри - ее уводят прочь, а на земле валяется только этим утром пойманная рыба. Почему же ты не смотришь, брат? Или с нее ты тоже снимешь голову? Сколько ударов потребуется, чтобы решить все проблемы, сколько опилок - и сколько останется после этого людей? А сколько из них - в живых? А сколько - на нашей стороне? На стороне хозяев этой земли, которую ты так благородно поишь детской кровью.
Кулак сжался еще сильнее. Заложив руки за спину, граф поднял голову и прямо взглянул в глаза брата. Да, Лонгрен мог считать это вызовом.
- Покажи.
И в словах - тоже вызов, который Якоб так и не успел - а может не захотел - скрыть.
Ты прошел через многое и забыл, что у тебя есть брат которому ты когда-то мог доверить и довериться. Ну что же, хорошо, потакай своей глупой гордости, непризнанный и непонятый герой островов. Быть может ты сможешь пройти через это один. А может быть все-таки найдешь в себе силы вспомнить, что помимо врагов и поданных вокруг тебя есть и другие люди. И единственное, что я могу сделать, чтобы помочь тебе в этом - единственное, на что я способен после того, что ты устроил здесь - недопустимо в присутствии всех этих людей.
Так что - да, покажи мне. Брат.

7

Восторженный юнец, благородный и бесстрашный... Да, Лонгрен и сам был таким, когда вернулся домой. Или не был... забыл. А может и вправду не был? Не важно. Кривая ухмылка, которой хотел было Сокол попотчевать брата, ссыпалась под ноги хрупкой породой, ржавчиной под правильным камнем. Можно ли рассказать, чего боится молодой и сильный Лонгрен? Можно ли объяснить, что отвратило от своего народа, от своего моря отчаянного и благородного Пармиса? И почему все чаще люди поминают лазурного дракона, вместо его хозяина? На жестокость отвечают жестокостью, а за предупредительный удар - убивают. Гнилая, ненадежная, точно березовая мачта, наука. Но с врагом нужно говорить на одном языке, иначе существует опасность недопонимания, а это чревато...
- Поехали. Я сегодня не расположен к пешим прогулкам.
Свежие опилки неприятно шуршали под ногами. Матросы и даже бывалые гвардейцы Марреда старались обходить места, куда пролилась кровь. Брезговали. Что ж, их можно понять... И только Лонгрен шел прямо, - убийце не пристало бояться замарать сапоги. У дороги к портовым кварталам, резко ныряющей с холма к прибрежью, стояли гвардейские лошади, рослые, жилистые. Что ж, они прекрасно подойдут для небольшого экскурса к отдаленной бухте. Отдав необходимые распоряжения, Лонгрен запрыгнул в седло, жестом указывая брату на остальных, мол, выбирай. Мужчина торопился покончить с этой тяжелой, угнетающей частью и без того длинного дня.

- Мы приближаемся к Синей бухте. Владельцы мало мальски крупных судов, не говоря уже о торговцах, ненавидят брать тут пресную воду, слишком много отмелей и крупный камней у побережья, - голос маркиза был скучным, сухим и настораживающе безэмоциональным. Несвойственным всегда полному жизни Лонгрену. Слишком ненатуральным. - Но места рыбные. Кормят и Марред, и окрестные поселения, не выходящие к морю напрямую...
Аэлнесс уже знал, какая картина вот-вот откроется их глазам, и заранее ощущал запах гари и мокрого пепла, слышал птичью свару... хотя нет, чайки и впрямь разгалделись. Добрались таки, треклятые падальщики! Около сорока домов, примерно сотня семей, десяток выживших... И грандиозное пепелище пощечиной герцогу Марредскому.
- Вернее, кормили, - уголки губ дернулись вверх, не в улыбке, в гримасе, подозрительно похожей на оскал. - Пятая деревня за месяц. Пятая, Якоб.
Команда "Жаворонка" отдали морю все тела, которые сумели найти, но сколько их еще осталось под завалами, раздавленные, замурованные, изуродованные огнем. Мертвые животные, в основном собаки, так и сдохшие на своих цепях... Все еще бурый песок под копытами лошадей. И запах, - жирный, приторный, оседающий на языке и гортани запах смерти.
Можно было бы рассказать, что мальчик, лишившийся головы, наверняка резал и грабил с пиратами. А если даже и нет, то помогал им сбежать раньше, чем подойдут корабли под флагом герцога... Или махнуть рукой в сторону столба, с которого старпом утром снял годовалую девочку, пригвожденную топором... Зачем? Смотри, Якоб, ты сам этого хотел. Иди и смотри...
- Если я чудовище, тогда кто они? - негромко, скорее себе, чем брату.

8

Ветер привычно дул в лицо, но теперь он пах не солью, а гарью. Картина из-за спины Лонгрена раздвинулась, окутала черными крыльями горизонт, как-будто у маркиза была власть изменять пространство и вплетать в ткань реальности свои кошмары.
Но кошмары не приходят из пустоты. Страхи не рождаются из небытия. Они встают из пепла того, что когда-то сгорело в наших душах, и потому имеют над нами такую власть.
Сейчас в лицо Якобу усмехалось пепелище того, что породило чудовищ его брата, что сделало чудовища из его брата. Пепелище, созданное чудовищами. Хотя нет, какие в бездну чудовища. Люди. Простые люди, обуреваемые собственными страхами, стоящие на собственных пепелищах - только люди способны на подобное. Только из людей получаются самые страшные чудовища.
Он не выдержал, и отвернулся, прикрыв нос ладонью. Безрезультатно: запах пропитывал кожу, забирался в поры, лез внутрь и пускал под нёбом кольца дыма. Этот дым застилал глаза и в нем проступали очертания картины, которую граф так старательно не хотел видеть.
Покореженные, заляпанные жирной гарью скелеты домов припали к земле коршунами, ехидно корчащими из себя наседок. Якобу не надо было гадать, что за птенцы прятались под их костлявыми крыльями: мертвые птенцы, птенцы, которые никогда не смогут расправить крылья и взлететь. Гнилые, черствые, иссушенные, как старый пергамент, они покинут свои гнезда в желудках непритязательных чаек, которые уже оплакали их и теперь брали свою плату тем единственным, что эти люди могли им отдать.

- Это все равно не выход.
Медленно расправив плечи, теперь Якоб сидел в седле ровно, но смотрел он все равно в другую сторону. Не на залитый кровью пляж. Не на ослепленного кровью брата.
Когда-то они шли одной дорогой, но в один момент поток разделился, и время растащило их по разные стороны. И Якоб хотел - как бы он хотел! - напоить Лонгрена той водой, которая была его наставницей в минувшие годы. Эта вода не пахла ни кровью, ни верностью, она учила смотреть на вещи трезво и принимать те решения, которые должны быть приняты. А не те, которые так хочется принять.
Потому что я вижу не то, что привело к тем твоим поступкам, брат. Я вижу, к чему приведут они.
А ты это видишь?
- Сегодня ты убил троих из них. И может быть найдется тот, за кого захотят отомстить.
Слова застревали в горле, но Якоб упорно выталкивал их наружу. Все в пасть к Ланедхету, все. Это должно быть сказано, потому что никто, черт подери, не скажет тебе этого кроме меня. Пусть лучше ты считаешь меня врагом, но хотя бы этот враг будет говорить тебе правду.
Якоб перевел взгляд на брата, и на секунду в серых глазах отразилась горькая усмешка палача.
- Как думаешь, которую из деревень они выберут на этот раз, чтобы вернуть долг тебе, хозяину этой земли?

Отредактировано Якоб Аэлнесс (2014-11-11 01:45:10)

9

I think we losing all our hope
So fuck it last just come to war

Что же ты отворачиваешься, брат? Ты же сам хотел увидеть. Не все, лишь мельком, чуть приподняв край савана на покойнике. О, если бы ты, брат, видел все... не допусти, Алдор!
Лонгрен не отводил взгляда от пепелища, пожравшего некогда людное побережье. И не видел родной и до боли в сердце любимой марредской земли. Перед ним снова была Пустошь, а он, - солдат на Стене. Единственный, кто стоит между жизнью и смертью. А что видишь ты, Якоб? Точку на карте, очередной немудреный значок, перечеркнутый жирным красным крестом? Или людей, обреченных на смерть этим летом? Он не сможет спасти всех, и никто не сможет. Это не пираты, а армия под командованием жестокого лидера, возжелавшего примерить Морскую корону. И дело тут не в мести, не в наживе или желании побольнее щелкнуть по носу капитанов, - он жаждет власти. А такое не прощают никому. Тебе ли не знать этого, брат?
Слова Якоба имели смысл, но не находили отклика в сердце Лонгрена. Странствия научили его быть решительным и непреклонным. Дракон жег кисть и грыз плечо, требуя решительных действия. Требуя крови врагов. Крови мятежников, посягнувших на то, что столетиями принадлежало Аэлнессам.
- А что выход? Поднять белый флаг, начать словоблудие? Заключить мир, отдать часть островов и ждать нового удара в спину? - горе, неподдельное горе слышалось в словах будущего герцога. Горе и гнев, которые невозможно больше держать в себе. На площади, перед теми, кого клялся защищать и судить, Лонгрен был скалой, мрачной, холодной и несокрушимой, но сейчас... кому это вообще нужно сейчас? - Эта не шайка вольнодумцев, которых ты помнишь. И Алдор мне свидетель, не я начал этот кошмар, но намерен его прекратить...
Как умею, - огнем и сталью. А что сделаешь ты, брат? Спрячешься за стенами замка? Или снова сбежишь в мир разумности, благородства и чистых рук? Туда, где вместо честного поединка неугодным выжигают глаза и бросать умирать. Неужели ты успел стать таким же мягкотелым, точно рыбье брюхо, как и все великие Плаара? Что ж, тогда мне жалко тебя, брат, но я клянусь уважать твой выбор. Все-таки твоя кровь такая же соленая, как и моя.
- Отец больше не чувствует море и не понимает людей, они переменились для него слишком сильно за последние пару лет... - задумчиво протянул маркиз, наконец поворачиваясь всем корпусом к Якобу. Лошадь нервно вскидывала морду и прижимала уши, ей были не по душе и седок, и место, в которое он ее привел. Эмоции сделали мужчину более разговорчивым, чем обычно. Ему так хотелось, чтобы брат понял. - Два месяца назад к югу от Дифрифола местные жители линчевали пиратов. Тамошний граф не сделал ничего. Не смог? Не хотел. Чистые руки, он так берег их... Лучше я буду в крови по глотку, чем мои люди возьмут в руки вилы, потому что их герцог не в состоянии выполнить свой долг.
У каждого своя правда. Отец молится о мире, Якоб презирает насилие, Лонгрен грудью сдерживает шквал. Ребра трещат, вот-вот захрустят... Но делать еще один шаг назад он не намерен, дальше пропасть и неминуемое падение дома под одуряющий проклятый крик чаек, оплакивающих сокрушенных господ...

Отредактировано Лонгрен Аэлнесс (2014-11-12 23:34:03)

10

Старая игра в окостеневшую гордость: крепости не сдадутся, а головы скорее полетят под помост, чем попробуют склониться. И лучшей закуской на этом банкете будет кровь: две капли благородной, и целые реки простой, как разбавленное вино. Достаточно было совсем немного провести среди тех, кто никогда не отмывал с рук землю, чтобы понять эту простую истину, до той поры остававшуюся известной, но далекой, как крик ночной совы. Понять и навсегда запомнить, что жертвы - нужны. Но с пережору боги начинают пьянеть и требовать большего.
- Ты вырежешь их, они вырежут нас, эта земля опустеет и ее займут другие. Это твой долг, Лонгрен? Решить проблему раз и навсегда, просто избавив мир от обеих сторон, в ней участвующих.
Слова Якоба сочились горьким сарказмом. Годы, проведенные по ту сторону всех существующих баррикад, научили его не просто смотреть, но видеть. Видеть, как от одной капли чернил на пергаменте растекаются причудливые узоры последствий, пропитывая волокна в, казалось бы на первый взгляд непредсказуемом, но на деле подчиняющимся строгим законам порядке. Порядке человеческой жизни. Предугадать действия других сложно, но возможно. Немногим проще эти действия навязать. Но никто и никогда не говорил, что роль, доставшаяся им по праву рождения, будет легкой.
Вот твоя ошибка, брат. Вместо того, чтобы искать настоящее решение, ты делаешь то, что умеешь лучше всего: берешь в руки меч и идешь на войну. И тем самым создаешь ее там, где ее нет, и усугубляешь там, где она уже была создана другими. А расплачиваешься не ты. Платят другие: сожженными домами, погибшими родственниками, поломанными жизнями. Ты можешь видеть их боль - и можешь думать, что чувствуешь ее, но это не так. Ты все равно будешь спать в своих покоях, а они - голодать на улицах. И даже если ты решишь голодать вместе с ними, это ничего не изменит. Изменить все может только твое решение.
- А словоблудие тебя уже недостойно? С каких это пор ты разучился говорить, брат? Не убедить, так пригрозить, не отступить, а обмануть. И спасти своих людей, вместо того чтобы заботиться о чистоте их рук, потому что твои действия сейчас ведут лишь к тому, что эти руки очень скоро обагрятся кровью - и не факт, что чужой!
Все таки не выдержал. И ведь мог сдержаться, но решил, что так будет лучше.
Доступнее.
Смотри, Лонгрен, смотри внимательно. Это - тоже меч, и им тоже можно ранить.


Вы здесь » Анайрен: Цена бесценного » Пролог » Нет, мальчик, у нас здесь настоящая война


Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно © 2007–2016 «QuadroSystems» LLC